Ежова Мария Филипповна прожила долгую интересную жизнь. Она родилась в поселке Заболотье Стародубского района Брянской области. Закончила Клинцовский текстильный техникум в Брянской области и Московский Всесоюзный институт текстильной и лёгкой промышленности. На работу была направлена в Казахскую ССР, в город Семипалатинск. Прожила в Казахстане 40 лет. Полюбила эту землю. Работала на предприятиях по обработке шерсти в гг. Семипалатинске, Джамбуле, Алма-Ате. Прошла трудовой путь от мастера до главного инженера предприятия и от инженера до технического директора в сфере Министерств легкой промышленности и сельского хозяйства Казахской ССР.
А затем переезд в Россию. Это нелегко родиться на одной земле, прирасти корнями на другой, вновь возвратиться на свою Родину. Но такова жизнь и обстоятельства.
В России Мария Филипповна увлеклась литературным творчеством. Нельзя сказать, что это возникло на пустом месте. Всю жизнь Мария радовала коллег и друзей: ни одно торжество на работе или в семье не проходило без поэтических посвящений кому-либо.
Переезд в Россию явился толчком для написания уже собственных книг. Это были и стихи, и проза: «Мой адрес Советский Союз», «Где моя Земля?», «Тайны погоста», «Лучше умри». В последней книге «Вехи жизни или перекати поле» есть замечательные строки, которые Мария Филипповна посвятила своей Родине.
Публикации о Марии Ежовой читайте здесь
* * *
РЕКВИЕМ
БЛАГОСЛОВЕН мой край родной, где прошло моё детство, где было родовое гнездо, которое было, было, а потом его не стало, как тяжелобольного человека.
И, если потомки множатся и остаются со мной, то вехи жизни оставаясь в памяти, постепенно отодвигаются в прошлое. Остаются те, что дали мне жизнь - это родители и маленькая, но главная Родина — посёлок Заболотье. Они со мной днём и ночью, в часы радости и горести, при здравии и немощи. Казалось бы, нет деревни. А память цепляется за всё что помнится, и дороже дорогого остаются уцелевшие реликвии.
Пока держится целым и невредимым легендарный, глубокий колодец из десяти колец, этот жизненно необходимый источник живительной влаги, один на всё бывшее поселение. Пока жив этот местный форпост с высоким гусаком и намертво закреплённым на нём ведром. Гусак радуется любым гостям, оживает. Пустое ведро качается ветром, издаёт звуки музыки, заставляющие что-то защемить в душе и напомнить прошлое. Вот женщины, привычно и умело вскидывая на плечо коромысло с двумя полными вёдрами студёной воды, степенно и важно отходят от колодца, уступая место другим. А вот уже топот копыт лошадиного стада гулко исходит от земли. Эти великие труженики, незаменимые помощники людей спешат утолить жажду рано утром или вечером; суматоха и ржание лошадей сменяются мычанием коров; после них длинное деревянное корыто на весь день предоставляется шумным гусиным стаям.
Теперь, я хотя бы через два-три года возвращаюсь на этот маленький островок стародубщины, которая побывала и в составе Гомельской, и Черниговской, и Орловской (как записано в метрике о дне моего рождения), и, наконец, Брянской областях. Только сохранив себя, маленький районный городок Стародуб не смог уберечь свои многие деревенские вотчины от полного исчезновения. Многих нет, и никогда уже не будет. Невосполнимая потеря. Каждый день я вспоминаю эпизоды из моего детства, о которых ещё не рассказала. И с трудом верят мои внуки, что был такой замечательный посёлок, где я родилась, где люди жили открыто, зная, у кого где лежат ключи от дома, у кого сколько живности в сараях, сколько капусты и мочёных яблок в погребе и то, что только в погребе Ульяны и ещё в двух - трёх домах каждый год в самых больших деревянных бочках зреет замечательный дар природы — берёзовый сок.
Уже июнь месяц - пора заготовки сена. Закончился очередной рабочий день. Солнце всё быстрее опускается к небосклону. На сегодня пора домой. И вот уже слышится двухголосие задушевной песни усталых телом, но не духом, самых выносливых в мире российских женщин. Поют протяжно, задушевно. В песне слышится тоска, нежность и надежда. В близком предвкушении утолить жажду, женщины перестают петь, оживляются, голоса их становятся громче, смех веселее. Сегодня они пройдут мимо колодца, прямо к нашему дому. Благо, что наш незабвенный отец, суженый мамы — Хомяков Филипп Григорьевич, на радостях жизни: женитьбы и рождения детей, посадил десять берёз вдоль своей усадьбы, жертвуя урожаем картошки от их теней. Он любил природу, любил жизнь, «рожал» детей и сажал деревья наперёд, будто предчувствуя, что другого времени не будет. И вот уже моя мама Ульяна достаёт из погреба ведро с бодрящим напитком — берёзовым соком, уже созревшим в квас, и вместительный деревянный черпак. Женщины поочерёдно одним вдохом опрокидывают черпак в нутро, горящее от усталости и летнего зноя, крякают по-мужицки от удовольствия, приговаривая: - «от смерти, от смерти».
А потом страда колхозная перекидывается на жнивьё жита (ржи), пшеницы. Нельзя упустить время. Иначе тяжёлые спелые колосья могут и потерять золотые зёрна. Указующим перстом бригадира, русские красавицы с обгоревшими на солнце до красноты щеками и шелушения кожи на них, расходятся по делянкам в полях. И песен не слышно. Целый день в полусогнутом состоянии, они вручную серпами выжинают свои делянки. Льняные самотканые блузки, пропитываются солёным потом на плечах жниц-роботов, тут же высыхают и превращаются в задубелые кожухи. Но хозяйки этого не замечают. Жизнь идёт своим чередом. У жниц завтра с утра всё повторится сначала. А к вечеру надо скорее попасть домой, чтобы засветло закончить работу по домашнему хозяйству. Ведь ни одной лампочки Ильича нет в посёлке. А на луну надеяться нельзя. Вдруг тучи закроют. Да и поспать бы в меру не мешало. БЛАГОСЛОВИ их, Господи, на жизнь и труд праведный. Дай им силы и терпения для преодоления жизненных испытаний в нелёгкой крестьянской доле.
ГОСПОДЬ. ГОСПОДИ, помилуй всех, кто жил и их потомков, кто остался вдовами и сиротами, у кого забрала война и не вернула мужей, отцов, братьев, женихов. Силы матерей с годами уже не те. Не могут тащить на себе столько, как смолоду. Тогда детям предстоит взять всё на себя и тянуть лямку всю жизнь, как их отцы и матери, не поднимая головы, и смотреть только в землю, только в борозду, удерживая плуг в ещё неокрепших руках. Здесь не до звёзд, не до неба голубого. Разве что разноцветная радуга иногда порадует взор после дождя. Как хорошо! Мир умылся, освежился и удивляет своей красотой. Настроение на подъёме и надежда на лучшее впереди, но ненадолго. Приходит завтра. Плуг, ручная коса или телега с навозом уже ждут своих «хозяев» земли. И так из года в год, до самой старости и смерти. Мои братья ещё не мужчины. Так что всю мужскую работу сделает опять же мама с помощью сыновей. И весь этот каторжный труд ради того, чтобы прожить, не голодать. Нет, не дождаться им «светлого будущего». Тогда стоит ли впрягать детей в этот неблагодарный труд на всю жизнь, с сомнительной надеждой на многообещающее «светлое будущее»?
Матери уже не удерживают возле себя чад своих. Идите, родимые, туда, где горят лампочки, где асфальт на тротуарах и можно ходить без резиновых бахил. И потянулись молодые парни, а за ними и сёстры на фабрики, заводы и стройки страны. Затерялись в цехах и общежитиях. ГОСПОДИ, помилуй их!
СЛЁЗНЫЙ ДЕНЬ ЭТОТ. И началось исчезновение больших деревень и маленьких посёлков. Они как будто умирали. Умирали медленно, болезненно, в печали, как и подобает смерти. Сначала деревни как бы обнажались, поскольку оставшиеся старики, чтобы не замёрзнуть зимой в своих хатах, вырубали самые старые и большие деревья на дрова. Оставалась молодая поросль в надежде подняться. Тогда, некогда прикрытые деревьями избы представали «голышом»: чётче просматривалась косина дома готового упасть, не дождавшись замены прогнивших нижних несущих венцов; окна опускались всё ниже, а то и доходили до земли; соломенные, такие же чёрные крыши становились тоньше, лохматее и дырявее. Дожди и снега быстро приводили в негодность деревенские хаты. Молодая поросль деревьев, не успевая подрасти, исчезала под топорами случайных лихих мужиков. Потом дома растаскивались по брёвнышку, не оставляя стропил, дверей и оконных рам.
И вот уже вырисовывается странный архитектурный памятник старины.
Это печечки-маточки, как важнейшие жизненные центры бывших жилищ, создававших тепло и уют в родовых гнёздах, некогда живших здесь людей, оставались единственными свидетелями прошлого. Как последняя надежда на жизнь, кирпичные печки старались выстоять, высовывая из высокого прошлогоднего пожухлого и свежего бурьяна дымовые трубы, прямо удерживая их длинные шеи. Они с надеждой смотрели в небо, напоминая о своей значимости, долголетии, верном служении тем же славным династиям Черненковых, Хомяковых, Науменковых ... Под открытым небом кирпичные печки будут стоять до последнего, пытаясь сохраниться от разрушительных ветров, дождей и снегов. Но приходит и их черёд. Теперь уже пришлые люди по жизненной необходимости осторожно разберут печки по кирпичику и растащат на поддержку своих жилищ.
На месте домов остаются только нехитрые низкие фундаменты. На фундаменты никто не посягает. Будучи изначально низкими, сейчас они, будто, вросли в землю намеренно. В своё время они держали на себе дома, сохраняя их целостность и долговечность, а теперь, как верные служители своим хозяевам, сдерживают наступающую цивилизацию от сплошного перепахивания плугами этого, некогда процветающего жизненного пространства.
Ушедшие в землю фундаменты деревенских домов, неразрывно связаны с местным погостом. Это основные хранители памяти старины. Фундаменты, ушедшие в землю, будто и сохраняются для того, чтобы напоминать о жизни, а погосты — о смерти людей, некогда проживавших на этой земле. На погосте нашли упокоение все жители, ушедшие в мир иной от начала зарождения посёлка до последних, самых стойких, самых преданных этой земле стариков, не уехавших к своим детям, чтобы не быть им обузой. Дай им Бог самим выжить.
ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ. Прошло больше полувека. Некогда молодые, а теперь седые и немощные старики — дети ушедших в мир иной предков, нередко в сопровождении детей, внуков или правнуков тех предков идут на Родительский день на погост, помянуть и проведать тех, кто дал жизнь своему роду. И, наконец, вот он посёлок, которого нет, но бывшие жители через свою память видят и помнят его. У каждого пришедшего на кладбище память по прошлому и вина. Изменили, изменили земле матушке, что родила и вырастила. Но души умерших всё равно ждут живых, которые будут молиться сейчас здесь, и в святых храмах, и будут просить — ЦАРЯ ГРОЗНОГО быть добрым и сострадательным в ДЕНЬ ГНЕВА, суде, и АГНЕЦ БОЖИЙ напомнит о людях, трудолюбивых, защитниках Отечества, положивших свои головы ради сохранения и процветания жизни на земле.
И поминают потомки предков, и молятся, молятся, пытаясь выпросить прощения за всё содеянное и несодеянное, в надежде оправдаться, успокоиться, пообещав на следующий год вернуться и повторить весь ритуал сначала. Только дай Бог жизни, а живы будем, непременно придём. ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ вам. И затихают птицы, провожая гостей брошенного ими родного края.
СВЯТЫЙ БОЖЕ. Свят, свят родной край. Густой туман будто охраняет бывшее селение, обволакивает и укрывает своим белым шатром округу, не забывая фундаменты домов, отжившие свой век сады, главные и вечные памятники старины - погосты. Мне кажется, что именно этот белесый густой туман, шатром раскинувшийся над растворившемся во времени селением, сохраняет энергию бывших небожителей, человеческих сущностей и их душ, которые надёжнее, честнее, сильнее и преданнее сущностей телесных. Они хранят память о каждом, кто здесь жил, молился и заслужил благодарную память потомков. СВЯТ, СВЯТ мой край, моя маленькая, но главная Родина.
Намоленное небо, намолена земля,
Помнит всех ушедших, запомни и меня.
Пожалуйста — запомни и меня.
Двадцатый век прошел,
Двадцатый век прошел,
На пьедестал взошел
Век двадцать первый,
Гневный, нервный.
Как будто он гоним,
Как будто бы над ним
Царит проклятие,
А не Христа распятие.
Наши святые, как понятые,
Не защищают, а наблюдают.
Как уходит земля
Из-под ног человека.
Рушится мир прошлого века.
Ветер уносит жилища,
Вместо лесов, пепелища.
Сосед во врага превратился.
Век братства забылся.
Самолет в небоскреб,
Как муха влетает.
На глазах небоскреб
Словно тает.
Невинные люди,
Смятенные души,
Там жизнь погибает.
Верили б в Бога -
Была бы подмога.
Ее заменили злоба и сила,
Черная зависть, вражда.
Куда-то шли люди,
Пришли не туда.
Реалий жестоких
Перечень скверный
Вот бы не взять его
В век двадцать первый.
То ли друг, то ли изверг?
Маленькая собачонка Кнопка прибилась к семейству Зайцевых сама, как будто знала, что дети давно просят собаку, а родители никак не соглашаются. Судя по маленькому росту и лохматой белой шерсти, Кнопка из племени болонковых. Под дверь квартиры на пятом этаже она явилась грязной, с перепутанной свалявшейся шерстью, забитой репьём. Пугливо озираясь по сторонам и заглядывая в глаза, она зашла в прихожую вместе с хозяином квартиры, который был в приподнятом настроении и с большим букетом алых роз для жены-именинницы.
- Жена! Жена! Встречай подарок.
Внешний вид подарка поверг именинницу в шок. Подарок двинулся за хозяином в кухню осторожным неспешным шагом, покачивая из стороны в сторону жирным, явно не мужским задом. К удивлению хозяйки, всё это великолепие не заканчивалось хвостом. Его просто не было. На плоском заду явно оставалось открытым отверстие для собачьих испражнений. Хозяйка попыталась потрогать бесхвостое создание, на что оно отреагировало совсем не как гостья, а наоборот. «Дама» приостановилась, медленно повернула свою голову в сторону хозяйки и зарычала утробным глухим голосом, оскалив свои жёлтые зубы, что говорило о почтенном возрасте их владелицы.
Это непонятное создание пришлось не просто отмывать, но выстригать свалявшиеся клоки шерсти, а затем стричь у знакомого собачьего парикмахера, чтобы придать ему вид, предполагаемой породы.
Домой новый член семьи вернулся новый, как пятак, с розовым бантом на голове. Собачка справедливо и по достоинству оценила комфортные условия и хозяйку в новом для неё доме. Она ревновала свою благодетельницу даже к своему спасителю - хозяину дома, который быстро отошёл на второй план. В такие минуты она прижималась к хозяйке всем телом, поворачивала голову к «неприятелю», злобно скалила зубы и рычала взахлёб, как будто гоняла сопли туда-сюда.
Знакомые говорили:
- О-о-ё-ё-ёй. Какой позор!
Хозяйку это забавляло и веселило.
Кнопка закончила свой век в глубокой старости, тихо и благочинно. В последний день она явно недомогала, отказывалась от пищи. Чтобы угодить любимице, хозяйка вечером её вымыла, расчесала, обласкала. Собачка благодарно лизала руки всем домочадцам, будто прощалась. Потом уснула и… не проснулась. Её даже похоронили прилично - в картонной коробке на скотском кладбище, а не выбросили на помойку.
Все в доме настолько привыкли к Кнопке, скучали по ней и не могли уже без собаки. Тогда семье подарили такого же маленького, беленького, пушистого щенка. Щенок быстро рос и уже через полгода превратился в длинноногого пуделя с шикарной волнистой шерстью и длинным хвостом, которым он постоянно размахивал, как метёлкой. В остальном Тобик - собака приличная, так же любит хозяйку, так же ревнует её к окружающим. При этом высоко подпрыгивает и пытается схватить «соперника» или «соперницу» за руки. Да и к имуществу хозяев у него отношение своё, местническое - без сопротивления не пустит никого не только в дом, но и к сумке, оставленной хозяевами на улице.
Всё отлично, но вот хвост позорный. У Кнопки хвоста совсем не было под самый корешок, а у этого, как ветряная мельница с одним крылом. Желательно укоротить хвост. На звонок в ветеринарную лечебницу, хозяйке отвечают:
- Конечно можно. Для такой породы, как у вас — это обычное дело. Приходите, платите деньги и всё будет сделано в лучшем виде.
- А я смогу это сама сделать, чтобы не платить.
- А как вы будете делать?
- Ну, положу на дощечку и… тюк… топориком! - телефонная связь, как будто оборвалась. На другом конце - тишина.
- Алло! Алло! Вы слышите?
- Слышу.
-А почему молчите?
- А я пытаюсь представить, что за изверг там на другом конце провода со мной разговаривает?
Теперь молчание с первой стороны телефонного провода прерывает ветврач:
- Приходите завтра с собакой к 10 часам утра. Я укорочу хвост вашей собаке бесплатно. Вы меня слышите? - и уже приказным тоном, - Непременно приходите. Заходите без очереди. Я вас жду с нетерпением, - гудки. Трубку бросили.
Тобик лежит напротив. Подняв свою лохматую голову, он преданно смотрит в глаза хозяйки и энергичными возвратно-поступательными движениями хвоста то ли чистит, то ли пачкает только что натёртый паркет пола. Так он выражает беспокойство по поводу непонятных намерений хозяйки.
- Ну что, друг! Слышал? Завтра пойдём.
Тобик вскакивает, повизгивает и начинает давать круги вокруг хозяйки. Он не понимает слово - «завтра». Он понимает слово - «пойдём». И пойдёт верная псина за хозяйкой куда угодно, хоть на казнь. Она ни за что не поверит, что друг может быть извергом.
